Александр Мельник: «Путин остался в одиночестве, а российская армия теряет позиции»

ПАРИЖ. – В детстве, на своей даче под Москвой, Александр Мельник мечтал стать президентом США. Вместо этого он проработал советским дипломатом в течение 15 лет (с 1979 по 1995 год). Эта деятельность позволила ему изнутри познать механизмы непрозрачного и загадочного мира: мира советской, а затем и российской официальной власти, отмеченного идеологическими противоречиями и лицемерием, а также перестройкой мира после падения Берлинской стены. Этот путь сегодня, став натурализованным французом, профессором геополитики в ICN Business School и признанным международным аналитиком на французском телевидении, он описывает в увлекательной книге, название которой говорит само за себя: «Выбор свободы». «Мельник, резкий критик российского вторжения в Украину, в интервью LA NACION в Париже вспомнил не только эту увлекательную историю, но и актуальность бесконечной войны, которая, по словам ее инициатора Владимира Путина, должна была закончиться «через три дня». Но какая жизнь у Мельника! Чистый продукт советского режима, родившийся в 1957 году. Сын семьи, полностью интегрированной в систему. Его отец был полковником, а мать — учительницей английского языка; они не входили в номенклатуру, но их любовь к знаниям и интеллектуальные способности позволили им, тем не менее, получить образование в лучших советских учебных заведениях, пока Мельник не стал дипломатом. «Благодаря своей работе на протяжении пятнадцати лет как в Париже, так и в Москве Мельник смог познакомиться с деятелями, которые оставили свой след во второй половине XX века. Он также изнутри пережил конец советского режима и приход Михаила Горбачёва с его знаменитой «гласностью» — термин, который он сам вместе с двумя-тремя своими коллегами перевёл для Запада как «прозрачность» в помещениях советского посольства в Париже — пока в 1995 году не принял решение выбрать свободу». –Я не могу устоять перед соблазном попросить вас вспомнить тот конкретный эпизод 1985 года, когда в присутствии Горбачёва, во время его первого визита в Париж, в советском посольстве в Париже вы сумели найти точное слово для перевода этого непонятного для Запада термина «гласность». –Я помню, что за несколько часов до прибытия Горбачёва и его супруги Раисы посол получил телеграмму с приказом немедленно перевести и распространить текст, в котором излагалась новая политика режима и его стремление к открытости. В этом тексте одно слово вызывало затруднения: «гласность». В буквальном переводе это означает «голос, который дает о себе знать». Слишком длинно и трудно для понимания. «Так мы придумали термин „прозрачность“, который, по сути, звучит примерно одинаково на всех языках». – А через несколько дней вы также участвовали в переводе слова «перестройка», когда Горбачёв, в сопровождении которого я находился, пытался объяснить генеральному секретарю Французской коммунистической партии (ФКП) Жоржу Марше, что оно означает. – Да. Потому что Жорж Марше хотел убедиться, что Горбачёв не намеревался покончить с коммунистической системой: «Вовсе нет, мы просто хотим её улучшить», – ответил ему Горбачёв. «Кстати, как вы переводите «перестройка»?», – спросил Марше. «Её не переводят», – ответил Горбачёв. Я быстро вмешался и сказал Марше: «Реконструкция. Это точный перевод». И Горбачев кивнул: «Именно. Реконструкция», — сказал он, точно воспроизведя на русском языке фонетику французского слова reconstruction. — Говоря о советской эпохе, вы пишете в своей книге: «Ее во многих отношениях можно сравнить с нацизмом и фашизмом. За тем исключением, что коммунизм не был осужден историей, поскольку никакой аналог Нюрнбергского процесса его никогда не осуждал». Почему, по вашему мнению, история не осудила этот режим, чьи зверства общеизвестны?» – «Потому что американцы были в другом мире. С их столь примитивным или прагматичным взглядом на вещи они не поняли, не уловили то, что я называю кайрос. Кайрос – это подходящий момент, которым нужно воспользоваться. Американцы воспользовались этой возможностью, устроив Нюрнбергский процесс. Но что касается коммунизма… скажем так, они не очень хорошо понимали ситуацию, когда речь шла о России — великой державе — или о Советском Союзе. В головах американцев царила полная неразбериха. Они предпочли заниматься бизнесом, то есть прививать России рыночную экономику. Но они не осудили это явление, которое следовало бы осудить в свое время. Ельцин был полностью открыт для суда типа Нюрнбергского. — Как это возможно? — Я знаю это, потому что в то время работал в российском посольстве в Париже, и мы получили телеграмму, в которой нас призывали разработать эту концепцию, изучить пути проведения такого Нюрнбергского процесса против советского фашизма. В любом случае, французы всегда находились под влиянием некой левой идеологии, а американцы давали о себе знать, но им было наплевать на то, что они абсолютно ничего не понимали в этой идеологии. Кроме того, личность Ельцина никогда не оценивалась по достоинству. Все сосредоточились на его алкоголизме, на его «русском медвежьем» характере и т. д. Но они не поняли, что именно он развалил коммунизм. — Задача, которая продлилась недолго… — Ну, знаете, это как сорняки: если не прополоть огород, сорняки снова вырастут. Именно это и происходит сейчас. «То есть мы не искоренили эти преступные корни коммунизма, и хотя Владимир Путин ни в коем случае не коммунист, в конечном итоге эта его преступность, жестокость и варварство, на мой взгляд, также проистекают из отсутствия оценки прошлого той страны, где он родился, которая называлась Советским Союзом». –В вашем случае тому, что вы говорите, наверняка придает дополнительный вес тот факт, что вы жили в рамках этой системы…» –Да, я был частью этой системы. И сегодня, никогда не совершив ни одного преступления, я остался самим собой. Я не предал своих принципов, потому что коммунизм уже был при смерти. В то время не было такой прочной структуры, не было столь сильных репрессий. Но я знаю эту систему изнутри. Поэтому, если сегодня я утверждаю со всей силой своих убеждений, своего опыта и своих ценностей, что коммунизм — это преступление, сопоставимое с нацизмом и фашизмом, то, возможно, это может иметь дополнительный аспект, аспект интеллектуальной ценности». –Вы также имеете украинское происхождение по линии деда, и в своей книге вы говорите, что именно российское вторжение в Украину пробудило в вас украинскую кровь. Как вы оцениваете ситуацию с этой «специальной операцией» Путина в Украине после четырех лет войны? — Во-первых, небольшое уточнение: мое имя — Мельник. «Нукрет» в Украине — это как «Перес» для аргентинцев, но я этого не знал, потому что родился в Норильске, а там, как предполагалось, все были советскими! В остальном моя позиция была ясна с самого начала этой войны, и даже до этого, потому что я был убежден: после аннексии Крыма Путин — лидер, который не умеет останавливаться — пойдет до конца. Для него Украина — это небольшая провинция Российской империи. То есть как страна она не существует. И поскольку он хочет восстановить своего рода российско-советскую империю без коммунизма, очевидно, что для него Украина — это ключевой элемент, без которого его проект никогда не смог бы реализоваться. — Да, но пока у него не было особого успеха, верно? — У него не было никакого успеха, это полный провал. Именно поэтому он и пустился в эту варварскую затею. Это его война, это вовсе не война его окружения. Его ближайшее окружение вовсе не было за эту войну, это он ее инициировал. Почему? Потому что он считает Украину провинцией России, а кроме того, Украина выбрала свободу после распада Советского Союза. Она выбрала западные, европейские ценности. Он не может этого принять, потому что, по его мнению, демократия — это как Covid: нечто очень вредное. И это очевидно. Потому что, если демократия распространится в России, его режим падет. Другими словами, люди говорят «специальная операция»… Я отверг этот термин с самого начала. Речь идет о войне, объявленной одним человеком по имени Путин против независимой, суверенной страны, чья идентичность древнее, чем сами русские образования. Потому что то, что мы называем восточнославянством, где зародилось? В Киеве. И сегодня Киев — столица Украины. В X веке он был центром православия, колыбелью цивилизации, а также первым местом, куда прибыли викинги, в то время как Москвы ещё даже не существовало. В Москве в те времена по болотам бродили медведи и волки. Таким образом, украинская идентичность старше, чем русские образования. И, по его мнению, эта война — в конечном счете попытка спасти собственную шкуру, собственный режим. Не только в политическом смысле, но и в физическом. Потому что в российских кругах очень много примеров насилия, и я думаю, что мы движемся к чему-то довольно жестокому, поскольку не существует механизмов выборов, то есть демократической смены правителей. Речь идет о войне, которая, очевидно, представляет собой полный провал для России. В военном плане Россия не только не продвигается вперед, но, судя по последним неделям, теряет позиции: 120 км², что превышает площадь Парижа. Кроме того, сегодня Украина олицетворяет современность и изобретательность. Украина знает, за что борется, она борется за свою независимость и за демократию, в то время как россияне совершенно не знают истинных целей и задач этой войны. Эту войну нельзя выиграть ни в военном, ни в политическом плане». – По вашему мнению, Путин также «объявил войну своему собственному народу». – Именно так. Сегодня он полностью отключен от мира в буквальном смысле этого слова, потому что Интернет в России практически запрещен. Он полностью отрезан от своей собственной страны и от всего мира. Есть россияне, которые хотят путешествовать, но не могут. Я создал программу сотрудничества между Россией и Францией. Это была первая магистерская программа во Франции по международному менеджменту, и она отлично работала: россияне приезжали и были в восторге от учебы во Франции, а французы тоже ездили туда. Всему этому пришел конец. По вине своих лидеров россияне живут в остракизме, как немцы во времена режима Гитлера, если говорить прямо. — Вы верите в ослабление режима изнутри? И, прежде всего, верите ли вы в возможный государственный переворот? — Да, да, конечно. Я пишу и говорю: российское общество подверглось лоботомии страхом, обезболено ложью. Но то, что происходит с Интернетом, начинает пробуждать это общество. Потому что Интернет... то, что я называю «клик», везде. Его нельзя остановить. TikTok нельзя остановить. Это как цунами: нельзя остановить цунами ложкой — это невозможно. Так что российское общество из-за этих ограничений в сфере интернета — который был как воздух, которым все дышали — задыхается. Это будет очень медленно, очень долго, но события могут ускориться. — А на уровне самого режима? — С другой стороны, существует недовольство в других сферах Кремля, и это самое главное. Потому что, по сути, наблюдается отчуждение одной группы, в данном случае олигархов и так называемых силовиков — представителей государственных силовых структур, — которые начинают понимать, что Путин ведет их в тупик. Что в конечном итоге будущего нет и что ни одна из целей этой войны не достигнута и никогда не будет достигнута. Поэтому они, очевидно, недовольны, потому что их дети находятся на Западе, их состояния хранятся в западных банках, и они даже не могут получить доступ к своим деньгам. Так что для них это критическая ситуация. Существует это соединение между элитой, которая уже не может жить как раньше, и базой, которая тоже не хочет жить как раньше. И это то, что великие коммунистические классики называли «повстанческой ситуацией». То есть революционная. Вот в каком положении мы находимся сегодня. И подвожу итог: российская армия в бедственном положении и теряет позиции. А Путин остался один. — Такое впечатление создали празднования 9 мая… — Этот парад обычно представляет собой грандиозное зрелище. Но в этом году это не так из-за угрозы со стороны украинских дронов. Путин был один, потому что нет глав государств, которые бы его поддерживали. Думаю, осталось всего два или три, ничто по сравнению с теми, кто служил ему щитом в прошлом году. Это изоляция диктатора, тирана. И это классический случай в истории: когда умер Сталин, в течение двух дней никто не осмелился войти в его кабинет, даже его врач, чтобы констатировать смерть. «Потому что Сталин полностью себя изолировал. Такова динамика диктаторских режимов: диктаторы изолируются и в конце концов остаются в одиночестве». — «Почему Трамп так открыто помогает Путину? У вас есть какие-то соображения?» — «Я не очень верю в эти конспирологические теории о том, что Трамп находится под контролем Путина, я в это не верю. В мире, в котором мы живем, после всей этой истории с Эпштейном, я не вижу никаких разоблачений, которые могли бы действительно изменить правила игры. Но я думаю, что они как сиамские близнецы, которые разделяют более или менее одинаковое мировоззрение. Они считают, что нужно полностью порвать с международным порядком, который их душит. Они — инженеры хаоса. Надо порвать со всем этим. Надо нарушать правила, потому что все бюрократизировано и так далее. С одной стороны, Путин пытается отмыть свой имидж. То есть стереть унижение. Как будто он хочет отомстить за то, что считает поражением Советского Союза во время холодной войны. Он считает, что именно западные страны разрушили Советский Союз, и стремится исправить это унижение. Трамп хочет исправить унижение, которое он называет «государством глубокого государства», то есть массовой культурой, продвигаемой демократами. Для него эта система полностью прогнила, бюрократизирована и уже не отвечает ожиданиям американского народа. Путин и Трамп — два альфа-самца, которые считают, что могут делать все, не советуясь ни с кем. Они полностью индивидуализируют свои отношения и разделяют схожее мировоззрение. Кроме того, нельзя забывать о том, что между ними существует своего рода давнее увлечение. Даже когда Советский Союз считал США своим врагом номер один, люди восхищались американской мощью, музыкой, кино — тем, что мы называем «мягкой силой» США. Все хотели носить джинсы, петь американские песни и т. д. Поэтому Советский Союз смотрел на США с завистью. — «А американцы очарованы Россией…» — «Именно это я замечаю, когда преподаю в США: то же самое очарование, даже со стороны моих американских коллег-преподавателей, каким-то воображаемым явлением. Потому что, хотя советская и российская власть — это колосс на глиняных ногах, бедная держава, существует это очарование, не из-за размеров страны, а из-за своего рода исторического величия. Это почти призрак, бродящий в подсознании американцев. Это объясняет, почему эти два «брата» встретились и очень хорошо понимают друг друга. И Путин, будучи манипулятором благодаря тому, чему он научился в КГБ, знает, как манипулировать Трампом. Ведь, в конце концов, манипулировать Трампом довольно легко: нужно понимать его личность. — Вы правы, когда говорите об экономических реалиях, об этом гиганте на глиняных ногах. Все это — реальность, но также верно и то, что Россия — это нечто увлекательное. «–Россия представляет собой своего рода фантазию, но я прекрасно понимаю, в чем дело. Речь идет о загадке, стоящей перед русским народом, который считает Запад слишком материалистичным, поверхностным, неспособным в достаточной мере учесть душу. То есть мораль. Но нужно понимать, что Россия никогда не знала римского права, никогда не знала ни Средневековья, ни Ренессанса. То есть понятие закона как такового на самом деле не интегрировано в подсознание или менталитет». – «А что же его заменяет?» – «Этика, добро и зло, которые не сводятся к формальностям закона, потому что закон – это всегда формальности. И именно это так привлекает людей. Потому что нас всегда тянет к чужому, к неизвестному, к чему-то, чего мы не знаем хорошо, но что нас пленяет». – В прошлом месяце венгры смогли сказать «хватит» коррумпированному режиму. Как возможно, что русские веками выносят повседневные лишения и один за другим авторитарные режимы?» – Из-за этой русской особенности: они никогда по-настоящему не знали демократии. В Венгрии была демократия, тогда как в России демократия всегда была лишь скобкой, которая очень быстро закрывалась. Я имею в виду начало XX века, с 1905 по 1917 год, а затем «скобку» Ельцина после коммунизма. И вы уже видели, к чему это привело: к хаосу, к маргинализации большей части российского населения, которое обнищало, в то время как меньшинство обогащалось. Это вызвало у народа чувство унижения, которым в конечном итоге Путин очень умело воспользовался, чтобы представить себя спасителем от того национального унижения, пережитого в 90-е годы. Вот так он и дошел до этого». – И наконец, вы были советским, а затем российским дипломатом с 1979 по 1995 год. Как так получилось, что, решив оставить дипломатическую службу и став столь острым и публичным критиком путинского режима, вы не упали с балкона?» – Потому что я француз. Потому что я не позиционирую себя ни как оппозиционер, ни как активист. Я профессор одной из ведущих французских школ. Уже около 30 лет я преподаю о мире – от Германии и Израиля до США или Афганистана. Поэтому я не участвую во внутренней политической жизни России. Я полностью принимаю свое прошлое. В моей жизни нет серых зон. Я никогда не шел на компромисс со своей совестью. Я профессор, и сегодня у меня даже нет российского паспорта. Я преподаватель, который объясняет вещи, опираясь на реальность, на проверяемые факты. А почему я не упал с балкона? Это вопрос нужно задавать не мне, а, возможно, послу России в Париже. Забавно, что другой человек, который задал мне этот вопрос, — мой собственный сын, самый важный человек в моей жизни. И ответ заключается в том, что я никогда не знал страха. Я не знаю, что такое зависть или страх. Я открытый, прозрачный человек, и я считаю, что эта прозрачность и открытость ума могут быть также формой защиты».