Янко Гонсалес: «От Гитлера до Пиночета — диктаторы всегда испытывали слабость к эротической комедии»

Жизнь Янко Гонсалеса Кангаса (Сантьяго-де-Чили, 54 года) протекает по нескольким направлениям. Антрополог, поэт и издатель, он является штатным профессором Института истории и социальных наук Университета Аустрал (UACh) и руководит издательством этого же вуза, расположенным в южном городе Вальдивия — столице региона Лос-Риос, в 730 километрах от столицы. Однако с газетой «EL PAÍS» он общался не из этого речного города, а из столицы Аргентины. Он провёл три дня в Баия-Бланке, портовом городе провинции Буэнос-Айрес, где читал лекции, проводил поэтические чтения и искал способы приобрести права на публикацию для издательства Ediciones UACh. «Это единственное, что мы можем сделать», — рассказывает он по Zoom. «У нас нет денег, поэтому мы устраиваем обмен: я даю им книжечку, которую мы сами перевели, и посмотрим, что они нам дадут в ответ». Но это далеко не все причины поездки автора книг «Los más ordenaditos» (о пиночетовской молодежи 70-х годов) и «El agua verde del idiota» (об истории опечаток, написанной в соавторстве с Педро Арайя). Несмотря на то что книга ещё не появилась на витринах аргентинских книжных магазинов, он рассказывает, что его часто спрашивали о его новейшей книге, которая в Чили уже вызывает много обсуждений. Содержательная, эрудированная и смелая книга «Кино Пиночета. Диктаторы как зрители» — одна из самых ярких новинок последнего года. Проект, который начинался как «крупный план», сосредоточенный на киномании Аугусто Пиночета на основе рассказа его личного киномеханика, но превратился в «общий план» после того, как автор решил рассмотреть, что происходило с другими автократами XX века и их отношениями с «седьмым искусством». Всё это превратило проект книги, по словам Гонсалеса, в «сводящую с ума» задачу, да ещё и «очень дорогую». Так в ней появились также Бенито Муссолини, Адольф Гитлер, Франсиско Франко, Николае Чаушеску и Ким Чен Ир: каждый со своими особенностями — от тоталитарной мании величия до невысказуемой киномании. При этом в чилийских СМИ уже начали циркулировать самые предсказуемые и пикантные подробности этой книги, такие как пристрастие Пиночета в годы его правления (1973–1990) к итальянской актрисе Орнелле Мути или к эротическим комедиям с Альберто Ольмедо и Хорхе Порселем в главных ролях («Хирурги перегибают палку»), причём последнее увлечение стоило диктатору нескольких выговоров со стороны его супруги Лусии Хириарт. Именно поэтому автор считает важным расширить масштаб и, раз уж он этим занялся, внести некоторые пояснения. Например, есть случай с упомянутым киномехаником, чья настоящая личность в книге не раскрывается: антрополог, который уже умер, знал его много лет и, как он утверждает, не хотел использовать его «в качестве ступеньки, чтобы добраться до Пиночета». Он хотел, добавляет он, «вписать его в сам анализ взгляда» диктатора. Ведь суть идеи заключалась, по сути, в том, чтобы «увидеть Пиночета его глазами». И в этом плане дело может зайти далеко, как, например, когда мы обнаруживаем, что Альфредо Арана — псевдоним, который придумал для него Гонсалес, — был социалистическим активистом, который до самых последних лет жизни говорил о «моем генерале». Если на этом этапе кому-то придет в голову сравнить эту книгу с «Тайной литературной жизнью Аугусто Пиночета» — журналистским сборником, который Хуан Кристобаль Пенья опубликовал в 2013 году, — то он не будет полностью неправ, даже если книга Гонсалеса, по его собственным словам, «в большей степени связан с культурной историей»: произведение «исторической антропологии или этнографии современности», в котором устная традиция, память, документы и герои переплетаются самым неожиданным образом. И если кино, как отмечает автор, «служит как для освещения мира, так и для его затуманивания», то его следует понимать «не только в его пропагандистском измерении, в его инструментальном использовании, с которым обычно ассоциируются автократии: его способности распространять идеологическое учение». Эта связь, продолжает он, «всегда изучалась весьма механически. Но следует также учитывать стратегию, которую мы могли бы назвать „очарованием“. Очарование было даже более эффективным и, кроме того, не вредило кассовым сборам, позволяя финансировать индустрии, которые [диктаторы] создавали, а также пропускать через себя наиболее пропагандистские послания. Муссолини с трудом осознал это». Именно его идеологические советники сказали ему: «Давайте не будем поступать как Германия, а воспользуемся голливудской стратегией». И в Германии тоже это поняли». А что происходит, когда диктатор предстает перед нами уже не как злобный психопат с извращенными и зловещими пристрастиями, а просто как зритель (правда, наделенный всемогущей властью за десятилетия до появления онлайн-платформ и цифровых загрузок)? Происходит то, что дело усложняется. Что, наряду с многочисленными злодеяниями, в которых они участвовали, эти персонажи плакали и смеялись над тем же, что и любой обычный человек: что Ким Чен Ир не пропускал ни одного фильма о Джеймсе Бонде (запрещённых по умолчанию в Северной Корее), а Адольф Гитлер бережно хранил 12 серий приключений Микки Мауса, которые ему подарил его главный пропагандист Йозеф Геббельс. Из вышесказанного следует либо использование сложного глагола «гуманизировать», либо отказ от его использования, если это считается целесообразным. По этому поводу Янко Гонсалес имеет что сказать: «Существует представление, что вникание в пристрастия и фобии личного пространства этих чудовищных людей сразу же подразумевает их гуманизацию. Но здесь под гуманизацией подразумевается их заранее прощение или что-то в этом роде. На самом деле я подчеркиваю слово «гуманизировать», чтобы показать: да, он был человеком, и именно в этом и заключается проблема. Потому что превращение диктаторов в неких чудовищ может успокаивать с моральной точки зрения, но с исторической точки зрения это совершенно бесполезно». Человек, который смеется и плачет перед экраном, но не обычный зритель. «Дело в том, что здесь меняется статус зрителя. У них был иной статус зрителя. Тебе фильм нравится или не нравится, ты выходишь из кинотеатра и начинаешь его ругать [плохо отзываться о нём]. Но если одному из этих диктаторов фильм не нравился, он приказывал посадить режиссёра в тюрьму или сжечь фильм, как Чаушеску, который заставлял фильм исчезнуть и мог преследовать тебя». Что, в конечном счёте, возвращает нас к теме очарования, столь дорогой этому антропологу: «Многие из них были экспертами в манипулировании сознанием с помощью образов, или, по крайней мере, обладали глубоким пониманием изощрённости кино как массового зрелища для осуществления эмоциональной педагогики. Но парадокс заключается в том, что и они, прекрасно знавшие, как управлять образами, в конечном итоге оказались под властью тех самых образов, которые сами же создавали и, кроме того, смотрели». Возможно, это поможет объяснить ещё одно утверждение автора: «От Гитлера до Пиночета диктаторы испытывали слабость к эротической комедии».