Маркус Вольф, мой «невидимый шпион» в ГДР

Иногда чем меньше знаешь, тем лучше. А лучше всего — ничего не знать. Если бы в июне 1979 года, когда я отправилась в качестве специального корреспондента журнала «Богемия» в Германскую Демократическую Республику (ГДР), я знала то, что узнала чуть позже, то, вероятно, не смогла бы проделать ту плодотворную журналистскую работу, которой я занималась в течение трех недель, проведённых в бывшей Восточной Германии. Это была моя первая поездка за пределы Кубы, и я воспользовалась ею по полной. Те, кто сможет ознакомиться с номерами журнала «Bohemia» за период с июля по декабрь 1979 года, убедятся, что на пятидесяти страницах я запечатлела хронику, интервью и репортажи о своих поездках по Берлину, Котбусу, Дрездену, Эрфурту, Веймару, Лейпцигу и Потсдаму. Немного истории. Мои связи с ГДР начались в феврале 1961 года, когда почтальон оставил у нас дома в Серро письмо от Эберхарда Гертнера — 20-летнего немца, который жил в Дрезде и изучал испанский язык. Мой адрес ему дал никарагуанец по имени Карлос Фонсека Амадор, который впоследствии стал мучеником сандинистского движения. Перед поездкой в ГДР Фонсека и группа никарагуанцев в 1960 году сделали остановку в Гаване, где их принял Рамон Кальсинес, возглавлявший отдел международных отношений в Национальном комитете Народной социалистической партии (PSP). Я помогала с оформлением документов. Я была единственной машинисткой, набиравшей тексты для Бласа Роки, Анибала Эскаланте, Карлоса Рафаэля Родригеса, Лазаро Пеньи, Хуана Маринелло и Флавио Браво, а также для других людей, которые видели, как я родилась и выросла. Но эта близость не помешала им предъявлять ко мне высокие требования, за что я им благодарна. Набирать текст на испанском и английском языках я научилась в Havana Business Academy. В журналистике я самоучка. В 1975 году я начала работать внештатным корреспондентом в международной редакции газеты «Богемия». Затем я перешла к освещению внутренних новостей в рубрике «На Кубе» вместе с Уго Риусом, а в конце концов — в «Богемия Экономика», которую возглавлял Альберто Посо. Я также публиковала статьи на культурные темы. Однажды утром в 1976 году я поговорила с Педро Пабло Родригесом, руководителем отдела истории, о своём желании провести исследование в Институте истории, посвящённое немецким антифашистам, нашедшим убежище на Кубе во время Второй мировой войны. Он дал своё согласие. В «Bohemia» были опубликованы четыре репортажа о Комитете немецких антифашистов. Благодаря этой серии, ранее не публиковавшейся, меня пригласили в ГДР. За этим стояло посольство ГДР и, в частности, Катерина Гиттис, журналистка журнала «NBI». Я знала, что она и её мать, Рут Херрманн, входили в группу немцев — все евреи, — которые, прибыв из Франции, высадились в Гаване в 1942 году. Но я не знала, что она была плодом внебрачной связи её матери с врачом и писателем Фридрихом Вольфом, у которого уже было двое сыновей — Маркус и Конрад — от брака с Эльзой Вольф. Маркус посвятил себя шпионажу, а Конрад — кино. О Рут Херрманн я знал лишь то, что она была еврейской борцом против фашизма, у которой была дочь и двое внуков. Но именно Катерина Гиттис, о чем я и не подозревал и не мог себе представить, поставила меня под прицел своего сводного брата Маркуса Вольфа, главы «Штази» с 1952 по 1986 год. С той поездки прошло 47 лет, и, прокручивая воспоминания назад, я осознаю, что с самой первой минуты «человек без лица» был в курсе всех моих передвижений в ГДР — государстве, просуществовавшем 41 год (1949–1991). В силу своего географического положения и политической системы это была страна, находящаяся под пристальным наблюдением. Уже в 1961 году была построена Берлинская стена, и визиты журналистов — будь то из так называемого «социалистического лагеря» или из западного мира — тщательно контролировались. Однако из этих трёх недель мне разрешили в течение первой недели заниматься собственными журналистскими делами. Поскольку в то время я не знал о её родстве с всемогущим Маркусом Вольфом, я списал это на личные усилия Катрин. Первую неделю я провёл в её квартире, в скромном доме на окраине Берлина. Я останавливался в комнате, которую Рут Херрманн, её мать, занимала, когда приезжала из Дрездена в Берлин, чтобы провести несколько дней с дочерью и внуками. Я не заглядывал ни в шкаф, ни в ящики. Фотографий я не видел, зато заметил несколько украшений. На следующий день, в понедельник, я поехал с Катериной на её «Трабанте» в Котбус, чтобы сделать первый репортаж. Я не знал, что фотограф Пьер Гийом был сыном Гюнтера Гийома, который в то время отбывал 13-летний тюремный срок в ФРГ. В апреле 1974 года выяснилось, что Гийом-старший, секретарь канцлера Вилли Брандта, шпионил в пользу «Штази». Именно Пьер сфотографировал меня в школе, где Марина Аризменди, дочь уругвайского коммунистического лидера Родни Аризменди, работала учительницей у чилийских учеников. Необычным было и то, что я осталась пообедать и переночевать в квартире Марины и её двух маленьких дочерей. На следующий день я одна поехала на поезде из Коттбуса в Дрезден. На вокзале меня ждала Катерина. На такси — бежевой «Волге» — она подвезла меня к входу в дом родителей моего друга Эберхарда Гертнера. Она немного поговорила с ним. Затем на трамвае Эберхард отвез меня в тесную квартиру, которую он делил со своей женой Ханнелоре. Эберхард, имевший выдающееся резюме как филолог-специалист по романским языкам, был профессором университета, а Ханнелоре работала экономистом в одном из министерств. Оба, должно быть, получили разрешение от Штази на то, чтобы принять меня у себя дома. Я пообедала с ними. Я спала на диване-кровати. Утром Эберхард проводил меня до одной из центральных площадей Дрездена. Там меня уже ждала Катрин. Мы пошли в мастерскую художника Герта Кадена, бывшего председателя Немецкого антифашистского комитета на Кубе в 40-е годы. Следующая встреча была назначена в редакции журнала ГДР, где у меня было опубликовано несколько репортажей. Мы поболтали и выпили кофе. Поскольку было ещё рано, я самостоятельно совершила экскурсию по музею Цвингер. В оговорённое время Катерина забрала меня, и мы отправились туда, где нам предстояло переночевать. Современное десятиэтажное здание. Это был дом престарелых, где жила его мать Рут Херрманн. Я думала, что смогу с ней познакомиться и подарить ей корзинку с клубникой из огорода, которую мне подарили родители Эберхарда. Квартира была пуста. Рут уехала в Берлин. Мы с Катрин пообедали хлебом и сосисками. Перед сном я насладилась чудесным видом на реку Эльбу с террасы на десятом этаже. Утром мы позавтракали тостами с джемом и чашкой растворимого кофе. Катерина выбросила клубнику. Мы обе вернулись в Берлин на поезде. В тот день я, одна, обедала с двумя музыкантами из группы «Kreis» — супружеской парой, которую я познакомила на Кубе. В 1978 году они приехали в Гавану и выступили в молодежной программе кубинского телевидения. Они жили в большом доме в старом районе. Вечером вместе с Катериной и одним из участников группы «Karat», которых мы вместе с Гийем Виларом и общим другом продвигали среди гаванских поклонников рока, мы поужинали в ресторане на вершине Берлинской телебашни, рядом с Александерплац. На следующий день я должен был взять интервью у Хайнца Геггеля, идеолога СЕПА (Объединённой социалистической партии Германии), не в его кабинете, а у него дома. Несмотря на дождь, мы прибыли вовремя. Геггель уже видел в газете «Богемия» мои четыре репортажа о Немецком антифашистском комитете и поздравил меня. Хотя он немного знал испанский, Катрин выступила мне в качестве переводчицы. Интервью, которое я у него взял, было опубликовано на двух страницах. Поскольку температура понизилась, жена Геггеля принесла мне свое светлое пальто. Оно было шерстяным, и на следующий день я подарил его Ирме, бывшей девушке Эберхарда. Она вышла замуж и у неё было двое детей. Я провела с ней некоторое время, мы вспоминали, как она проходила курс испанского в Гаване и жила в доме на 23-й улице, рядом с рестораном «Эль Кочинито». В тот вечер, снова оставаясь одна, я навестила бывшего пресс-атташе посольства ГДР на Кубе. Он жил с женой и двумя детьми-подростками в доме в стиле «Аламар» — менее привлекательном, чем «Сьерра-Маэстра», — в Мирамаре, где прожил четыре года. Наступила суббота — последний день моего частного пребывания. В планах осталась встреча с кем-то из членов еврейского комитета ГДР. Вместо этого Катрин отвезла меня на Берлинское еврейское кладбище. Прогуливаясь по нему, я думал о 937 членах экипажа немецкого судна «Сент-Луис», почти все из которых были еврейскими беженцами, которым в мае 1939 года кубинское правительство во главе с Федерико Ларедо Бру не разрешило сойти на берег в гаванском порту. Из еврейских пассажиров 254 были убиты и сегодня считаются жертвами Холокоста. В субботу я позавтракал в квартире Катерины вместе с ней и её двумя сыновьями, Маркосом и Андреасом. На своём «Трабанте» она отвезла меня в трёхзвёздный отель «Унтер-ден-Линден», расположенный в самом центре города, недалеко от Бранденбургских ворот. Это было моё жильё на следующие две недели. Оставив в номере свой зелёный чемодан «made in Cuba», я вышел прогуляться. В воскресенье я прогулялся по окрестностям. В понедельник, в 8 утра, я должен был встретить переводчицу — блондинку лет тридцати — и водителя, тоже молодого блондина. В машине — зеленой «Ладе» с сиденьями, обтянутыми белой овечьей кожей, — было довольно душно. С того дня я всегда завтракала с ними обоими. С ней у меня случались стычки: она заранее хотела знать, о чём я буду спрашивать интервьюируемых. Единственное, о чём я не написала в «Богемии», — это о посещении завода по производству лампочек имени Розы Люксембург, сегодняшнего «Комбината Нарва». Меня приняли три любезных чиновника, но не позволили осмотреть завод и поговорить с рабочими. Уже в машине я попросила переводчицу передать сотруднице, занимавшейся связями с прессой в Министерстве иностранных дел, что я очень расстроена тем, что мне не разрешили поговорить с рабочими. Сотрудница приняла меня и на немецком сказала: «Госпожа Кинтеро, я слышала о вас много хорошего, но не думала, что ваше поведение будет таким же, как у капиталистических журналистов». Я думала, что это будет иметь последствия, но нет — я по-прежнему наслаждалась редкой журналистской свободой. По окончании интервью с руководителем знаменитой оптической компании «Карл Цейсс» в Йене, Эрфурте, мы пообедали в столовой. Не делая перерыва, мы отправились в Бухенвальд, бывший концентрационный лагерь. Меня встретили двое человек, и, поскольку один из них говорил по-испански, я попросил переводчицу заехать за мной через час, чтобы мы отправились в Веймар — родной город Гете и Шиллера. Мы остановились в отеле «Элефант», где когда-то останавливался Гитлер. После завтрака мы отправились в Лейпциг. Главной достопримечательностью были весенние и осенние ярмарки, но в то время ярмарочная площадка была закрыта. Я снова отправился на прогулку в одиночку. Пообедал я в какой-то забегаловке, напомнившей мне китайские закусочные в Гаване моего детства. Там было всего два сотрудника: один готовил и мыл посуду, а другой обслуживал и принимал оплату. Меню было одно: фасоль, колбаски, хлеб и вода. В тот же день мы поехали в Потсдам. Я посетил дворец Цецилиенхоф, в садах которого 25 июля 1945 года Черчилль, Трумэн и Сталин подписали Потсдамские соглашения; роскошный дворец Сан-Суси и Капут, где был построен деревянный домик, в котором Альберт Эйнштейн проводил лето. Гений, который любил жить просто, без роскоши. Два поста, посвящённых Катерине Гиттис, которые я опубликовала в июне 2012 года на своём ныне несуществующем блоге, вызвали неожиданный резонанс. В январе 2016 года я получила следующее письмо: «Уважаемая Таня Кинтеро! Меня зовут Сига Лутнер, я живу в Мюнхене, Германия. Мать одной моей подруги работает волонтёром в обществе, занимающемся исследованием жизни и творчества немецких эмигрантов (Gesellschaft für Exilforschung). В первую очередь она занимается темой женщин и писательниц, ведь о женщинах той эпохи известно ещё меньше, чем о мужчинах. Её зовут Кристиане Хаук, и, поскольку она не говорит по-испански, она обратилась ко мне за помощью: в своём блоге она нашла пост о Катерине Гиттис, дочери Рут Херрманн. Я перевёл её пост, и мы узнали, что вы написали серию статей об антифашистах-немцах на Кубе. Два вопроса: у вас есть статьи и фотографии из журнала «Богемия»? Когда вы были в Дрезде, удалось ли вам поговорить с Рут Херрманн? «Нас интересует любая информация о Рут, о её работе или о каком-либо периоде её жизни, потому что известно лишь то, что до 1940 года она была в Париже, работала (?) на литературном конгрессе и познакомилась с Фридрихом Вольфом, и из этой «связи» в 1940 году родилась Катрин. Это и даты рождения — вот и всё, что известно. Заранее благодарю, привет из Мюнхена, Сига Лутнер». Фрагмент моего ответа: «Уважаемая Сига, с 26 ноября 2003 года я живу в Швейцарии как политическая беженка, но задолго до того, как я уехала с Кубы, мне пришлось вывезти из дома значительную часть своих документов и вырезок из газет. Поскольку я была независимой журналисткой, меня могли взять на учет в Госбезопасности, кубинской «Штази». Я оставила их в другом доме и потеряла . За те три недели, что я провела в ГДР, я так и не познакомилась с Рут, что мне показалось немного странным, ведь первую неделю я жила в квартире, которую Катрин снимала на окраине Берлина . Мне отвели комнату Рут, и я спала в её кровати. Так что в некотором смысле я чувствовала её присутствие. «Я думала, что познакомлюсь с ней, когда буду в Дрезде, где жила Рут, но она уехала в Берлин. Я уже была немного заинтригована, но ничего не спрашивала и не комментировала . За два дня до возвращения на Кубу я зашла в квартиру Катерины, чтобы забрать марки, которые она хранила для меня в своем сейфе. До этого момента я надеялась познакомиться с Рут Херрманн. Я уехала из ГДР, так и не познакомившись с ней . Только однажды Катерина рассказала мне о своей матери, сказала, что та много страдала, будучи еврейкой и матерью-одиночкой, но что она была сильной женщиной . Теперь, когда Катерина Гиттис и Маркус Вольф уже умерли, не должно быть никаких препятствий, чтобы вывести из тени Рут Херрманн, с которой мне хотелось бы познакомиться. Думаю, она тоже хотела бы познакомиться со мной». Маркус Вольф, мой «невидимый шпион», хотел, чтобы я чувствовала себя свободной журналисткой в его закрытой ГДР, но не хотел, чтобы я познакомилась с Рут Херрманн — женщиной, которая совершила «грех», вступив в интимную связь со своим отцом, забеременев и родив девочку, желанную для её матери, но не для семьи со стороны отца. Я не видела ни одной её фотографии ни в Берлине, ни в Дрезде. Я узнала её по фотографии, которую самостоятельно опубликовала в «Germanófila».