«Это как снова эмигрировать»: уругвайцы, депортированные из США, жалуются на отсутствие работы и государственной помощи

Идея исследовать и написать на какую-то тему порой может возникнуть самым неожиданным образом. Например, в виде анонимного электронного письма, пришедшего на мой компьютер в пятницу, через несколько минут после десяти вечера. Его подписал «возвратившийся из-за границы уругваец», который рассказывает, что его весьма сложная «личная и миграционная» ситуация не позволяет ему публично раскрыть свою личность. Он боится. Тогда он спрашивает: «Что на самом деле делает Уругвай для уругвайцев, которых депортируют или которые возвращаются в страну после того, как годами строили свою жизнь в США? Существует ли разница между помощью, которую получают определенные группы мигрантов, и тем, как реагируют на возвращение самих уругвайцев, находящихся в крайне уязвимом положении?». Через несколько дней я узнал, что этот «вернувшийся в Уругвай гражданин» — назовем его Маркос, ему около 45 лет, и он прожил почти половину своей жизни на западе США — на самом деле является одним из многих уругвайцев, которым пришлось внезапно вернуться на родину в разгар наступления администрации Дональда Трампа на иммигрантов, оставив свою семью разлученной — одна часть здесь, другая там — и которому, к тому же, приходится чрезвычайно тяжело вернуться к нормальной жизни и найти стабильную работу здесь, в Уругвае. В марте этого года в этой же рубрике газета «Эль Паис» сообщила, что в течение всего 2025 года из США было депортировано около 100 уругвайцев, согласно официальным данным, которыми тогда располагало Министерство иностранных дел; эта цифра в четыре раза превышала средний показатель предыдущих лет (от 19 до 51 случая в год с 2019 года). В Министерстве иностранных дел тогда предполагали, что на этот рост повлияло ужесточение мер со стороны Службы иммиграционного и таможенного контроля (ICE). Эти цифры не включали добровольно вернувшихся граждан, которые во многих случаях покидали страну из-за опасений перед всё более частыми иммиграционными проверками. Число уругвайцев, по-прежнему проживающих в США без документов, оценивается в тысячи, причём многие из них находятся там уже десятилетиями. Министерство иностранных дел не систематизировало новые данные о депортациях, но источник в министерстве указывает, что «существенных изменений нет» и что наблюдается «обычная тенденция» предыдущих месяцев. Маркосу пришлось вернуться два года назад. Речь шла о «добровольной депортации», согласованной для того, чтобы избежать длительного пребывания в тюрьме с тем же исходом: возвращением на родину. Сегодня он живёт со своей женой в Пунта-дель-Эсте. Их двое детей — одному 15, другому почти 18 лет, оба родились там — вернулись с ними на родину, но не смогли адаптироваться. «Их мир резко изменился, они потеряли друзей, не могли найти работу. Один из них впал в сильную депрессию, в конце концов они вернулись. Сегодня они живут самостоятельно, при поддержке нескольких родственников», — рассказывает Маркос. Он говорит всем, кто хочет слушать, что их обвинили в «чем-то, к чему мы не имели никакого отношения», что это было «неожиданной неприятностью». Он не хочет вдаваться в подробности, но потом рассказывает, что однажды он был на улице, и на его мобильном телефоне зазвонил домашний звонок — один из тех, что оснащены камерой с приложением, позволяющим видеть, что происходит дома, на расстоянии: «Это была полиция, и я подумал, что это шутка… но они выломали дверь, разгромили у меня всё», — вспоминает он. Сотрудники иммиграционной службы обвинили его в преступлении, не имеющем отношения к его правовому статусу в США — у него были все документы, — но позже, когда они уже оказались в Уругвае, выяснилось, что обвинение было необоснованным. Это были самые страшные часы в его жизни. Он заплатил адвокатам, купил очень дорогие билеты, чтобы срочно вернуться, и уже в Уругвае столкнулся с ситуацией, в которой официальная помощь была практически нулевой: «Правительство ничего не делает для тех, кто приезжает сюда», — сетует он. В США Маркос занимался бизнесом. Вернувшись, он работал удаленно и смог сохранить свою работу, но в прошлом октябре его уволили. «После этого я нашел разовые фриланс-заказы. Здесь я подавал заявки повсюду, даже в лавки и такси: в одних местах мне говорили, что я переквалифицирован, в других — что я слишком стар, потому что здесь в 45 лет ты уже почти старик», — говорит он. Сегодня он безработный. Обеспокоенный, Маркос пошел в Министерство иностранных дел просить о помощи. «Есть ли поддержка для соотечественников?», — спросил он. Его направили в Управление по вопросам возвращения и приема, но особого успеха не было, за исключением некоторых разовых льгот, которые предоставляются всем, кто возвращается в Уругвай. «Я связывался с ними, отправлял сообщения через WhatsApp, по электронной почте, но ничего особенного не добился», — говорит он. Это управление предлагает всем возвращающимся бесплатную страховку в системе государственного здравоохранения на один год, SIM-карту Antel с балансом 500 песо и другие льготы на услуги стационарной телефонии и интернета, приоритет при зачислении на курсы Национального института занятости и профессионального образования (Inefop), скидки на страховые полисы Банка страхования, возможность получить гарантию аренды жилья при поддержке Министерства жилищного строительства и, что ценится больше всего, освобождение от уплаты пошлин при ввозе личных вещей (мебели и предметов домашнего обихода, рабочих инструментов, автомобиля). Возвращающиеся в Уругвай уругвайцы обычно делят контейнер, поскольку аренда дорогая, и таким образом они экономят место. Однако, как мы увидим, многие депортированные и возвращающиеся уругвайцы считают эти льготы недостаточными. Требование оказания большей поддержки возвращающимся будет повторяться почти во всех свидетельствах, собранных газетой «Эль Паис» для этого расследования. Представители Управления по возвращению и приёму, тем временем, отказались давать интервью. А Маркос хотел только одного — работы. «Я не говорю, что нам нужно финансовое содействие, но я прошу помочь с трудоустройством, особенно если у человека есть знания и образование», — объясняет он. Он до сих пор ждёт подтверждения своего диплома по специальности «административное дело», хотя начал оформление документов в Министерстве образования и культуры (MEC) ещё два года назад. «Я звоню почти каждую неделю, чтобы узнать, как продвигается дело. Мне говорят, чтобы я больше не звонил… я в списке ожидающих». «Приезжаешь и остаёшься один. Это как будто снова эмигрируешь, только в то место, где родился». Говорит Андреа дос Сантос (48 лет), которая вместе с семьёй решила вернуться, потому что они были без документов и устали от постоянного страха, что их поймают агенты ICE. «Боишься пойти в больницу или за покупками. Я не садилась за руль, чтобы не попасть в неприятности», — рассказывает она. Она, как и Маркос, тоже долгое время жила в США — 22 года, сначала в Нью-Джерси, потом в Майами, — куда приехала с мужем и семимесячным сыном. Там родилась их дочь, единственная американка в семье. Он работал в автомастерской; она занималась всем подряд: ухаживала за детьми, работала в детском саду, на фабрике, убирала помещения, трудилась в «Макдоналдс» и была официанткой на мероприятиях. Она даже участвовала в политических кампаниях Республиканской партии. У них всё шло очень хорошо, но у них не было документов. А вот у их сына, благодаря программе DACA, утверждённой при администрации Обамы для несовершеннолетних, прибывших в страну без документов, была возможность работать легально. Год назад они вернулись в Уругвай и на сбережения купили дом в Мариндии. Но всё оказалось сложнее, чем она думала. «Мы прожили 22 года без документов, но жили неплохо. Нам никогда ничего не недоставало, мы позволяли себе разные удовольствия, смогли накопить. А за год, который только что исполнился 24 июля, у меня началась депрессия, и я не могу адаптироваться, потому что моя собственная страна не даёт мне возможностей», — говорит она. Андреа работает на прилавке с продуктами питания и чистящими средствами на рынке в Пинамаре и Салинасе, а до этой недели она ухаживала за пожилым человеком (но его перевели в дом престарелых, и она лишилась работы). Сейчас она проходит курс подготовки на терапевтического помощника и, хотя это ей не очень нравится, надеется, что в сфере ухода и сестринского дела сможет найти работу. «Если бы я была уверена, что найду работу — я не говорю, что буду зарабатывать миллионы, но чтобы хватало на жизнь, — я была бы более довольна, более спокойна», — признается она. Её муж устроился на работу механиком, сын работает в торговом центре «Коста Урбана». 11 апреля она отправила письмо в Министерство иностранных дел и написала: «Пожалуйста, мне нужна помощь, мы — семья из четырёх уругвайцев, добровольно покинувших страну и прибывших сюда семь месяцев назад, нам очень трудно найти работу с трудовыми рекомендациями из другой страны (…) Мы в отчаянии и чувствуем себя потерянными в нашей стране». Ответ пришёл через четыре дня: «Мы очень сожалеем о ситуации, в которой оказалась ваша семья». Это министерство оказывает помощь уругвайцам, находящимся за пределами страны; когда они находятся в стране, им следует обращаться в Министерство социального развития». Андреа высказывается примерно так же, как Маркос. «Мы не хотим материальной помощи, не хотим обращаться в Mides, мы хотим только работу, и ничего больше. Мы не хотим, чтобы нас кто-то содержал», — говорит она и сожалеет, что в социальных сетях заметила «настроение» против возвращающихся уругвайцев. —Значит, вернуться было ошибкой? —Думаю, нет. Мы променяли материальное благополучие и стабильность на свободу. Это единственное, что у нас здесь есть: я могу выйти на улицу, и полиция не задержит меня. Карлоса задержали прямо на улице, как это часто бывает во время рейдов, и он сразу оказался в тюрьме. Эту историю рассказывает его жена Эстефания, но с условием, что настоящие имена не будут опубликованы. Они приехали в Нью-Джерси со своими тремя детьми не так давно, в 2021 году. Они въехали по визе и остались жить здесь. Она работала поваром в ресторанах и отелях, он — в службе доставки хлеба. «В тот день, когда с ним произошло то, что произошло, в феврале, он возвращался с работы: сел в свой пикап и, когда ехал домой, столкнулся с патрульной машиной, и патрульные начали проверять его номерной знак», — рассказывает она. «Ещё до того, как он доехал, его перехватили две машины, его задержали… Когда мне позвонили, он уже подписал согласие на добровольную (депортацию). Он не хотел ни судьи, ни адвоката; он был хорошо осведомлён, не собирался терять два или три месяца, сидя там за решёткой». Она пробыла около 20 дней в тюрьме Ньюарка (Нью-Джерси), предназначенной специально для иммигрантов и где, по сообщениям, имели место случаи жестокого обращения, пока 3 марта не вылетела в Монтевидео. Эстефания собиралась остаться там с детьми ещё на некоторое время, но потом решила раньше вернуться в Монтевидео с младшим, девятилетним сыном, потому что поняла, что Карлосу не с кем помочь и он был «очень подавлен». Им одолжили дом во Флор-де-Мароньяс, они отремонтировали его, привели в порядок, но прожили там не более 10 дней. «В полуквартале от дома происходили ужасающие перестрелки, а мы к этому не привыкли, тем более наш сын», — говорит Эстефания. «Мы уехали к моей матери в Вилья-Эспаньола и сдали тот дом». Эстефания быстро устроилась на работу в гастрономе, но возвращалась домой очень поздно и чувствовала себя небезопасно. Карлос забирал её с остановки после полуночи. Теперь они переехали в семейные дома. Он безработный, хотя и обзвонил многих друзей и знакомых. Эти первые месяцы явно не были легкими. «Я пять лет плакала по Уругваю, а уже через неделю после приезда поняла, в каком состоянии находится Уругвай. Я сама пришла к выводу, что за эти пять лет в Уругвае стало хуже», — признается она. — Мы привезли с собой сбережения, но могу вас заверить: за эти месяцы, не тратя на лишнее, у нас почти ничего не осталось. Мои старшие дети, 26 и 19 лет, оба остались там, и лучший совет, который я им даю, — это не приезжать сюда; пусть оформляют документы там, потому что здесь очень тяжело. —Вы хотите вернуться? —Конечно. Как только сможем, вернёмся в США. Уровень жизни там просто несравненный. Мы уже устроили там свою жизнь. —Вы сможете вернуться легально? —Если наши дети попросят нас, то да. Но до этого пройдёт ещё несколько лет. Диего Преса тоже жил в Нью-Джерси и попал в рейд ICE в прошлом году. Как он рассказал в интервью газете «Эль-Обсервадор», он пробыл в тюрьме два месяца. Сейчас он живёт в Лас-Пьедрас со своей женой Патрисией и дочерью Мореной. Но у него всё сложилось не так уж и сложно. В январе ему удалось открыть строительную компанию по производству контейнеров DM General Construction, где он реализует проекты по выбору каждого клиента. При этом он говорит, что государству ничего не должен: «Я не получил ни одного сообщения после того, что пережил. Тот, кто протянул мне руку помощи, кто предложил мне работу, — это мой друг Марсело, у которого тоже была компания, занимающаяся контейнерами. Но я не плачу, это ни к чему не приведет». И, как он предлагает, «самое меньшее, что должно сделать правительство, — это разработать план действий в чрезвычайных ситуациях» для тех, кто возвращается. Об этом же думает Маркос, тот самый уругваец, о котором шла речь в электронном письме в начале этой статьи. Через несколько часов после интервью он пишет: —Я забыл тебе сказать вот что... В Уругвае существуют механизмы возвращения для соотечественников, возвращающихся из-за границы, но я задаюсь вопросом, действительно ли эти механизмы учитывают ситуацию человека, который не решил вернуться, а был депортирован. Депортированный человек может вернуться без жилья, без работы, без дохода, без поддержки и близких родственников, с вещами, которые он не смог взять с собой, и с огромными трудностями при попытке начать жизнь с нуля. Возможно, можно было бы создать фонд помощи депортированным. Проходит несколько дней, и Маркос снова пишет, на этот раз через WhatsApp: —Поскольку ты уже знаешь часть нашей истории, я хотел рассказать тебе, что, к сожалению, ситуация для нас стала действительно сложной (…) Наши ресурсы иссякли. Мы дошли до того, что даже обеспечить себя самым необходимым — едой и жильем — становится очень сложно. Я пишу тебе не в надежде, что ты должен решить нашу проблему, и не обязательно для того, чтобы попросить пожертвование. Возможно, ты знаешь кого-то — человека, компанию, организацию или контактное лицо, — кто мог бы нам помочь: предложить работу, оказать временную поддержку или даже помочь привлечь внимание к нашей истории.