Рубен Блейдс: «Будет ли кто-нибудь петь реггетон через 40 лет? Не знаю, но песня „Pedro Navaja“ до сих пор звучит, а она вышла в 1978 году»

Давид Марсиаль Перес, «Эль Паис» (Мадрид). Как только интервью закончилось, он надевает черную беретку, темные солнцезащитные очки и черную толстовку с высоким воротником, закрывающим ему рот. Рубен Блейдс скорее похож не на легенду сальсы, а на ниндзя, выполняющего миссию: дойти пешком до своего любимого ресторана. Это всего четыре улицы, но прогулка с ним по старому городу Панамы — почти что забег с препятствиями. Он это хорошо знает и в свои 78 лет держит головокружительный темп. Несмотря на камуфляжную одежду и быстрый шаг, он не может помешать тому, что все, с кем он сталкивается, в конце концов его узнают. Он любезно приветствует полицейских, раздает автографы и даже фотографируется с пассажиром такси, которое резко затормозило, увидев его на тротуаре. Придя на место, ему не нужно смотреть в меню. Он сразу заказывает ром и фирменное блюдо из меню. Рубен Блейдс хочет «Стейк Рубена Блейдса». Будучи молодым адвокатом, который писал и исполнял песни, он покинул Панаму более 50 лет назад и отправился в Нью-Йорк, где стал настоящей легендой. Сначала он стал лидером второго поколения лейбла Fania, колыбели сальсы, а затем вышел за рамки жанров и вывел латиноамериканскую музыку на самые высокие вершины популярности и признания, проложив путь к нынешнему буму. Всегда в сопровождении лучших оркестров того времени и с смесью бытовых сцен, политической хроники и повествовательной поэзии. Он даже способен процитировать Кафку в своей уличной песне «Педро Наваха». И всё это, ни разу не разорвав связей со своей страной. У него есть квартира в центре, совсем рядом с тем местом, где он вырос в детстве. В 2004–2009 годах он занимал пост министра туризма, а десятилетием ранее был кандидатом в президенты. Сидя в гостиничном номере в Старом городе, он говорит, прежде чем поспешить на обед, что все эти годы, по той или иной причине, он не переставал приезжать в свою страну, но с тех пор, как пару лет назад умер его отец, он делает это не так часто. И он осознал, что теперь, в конце пути, испытывает нечто похожее на угрызения совести. «Я был небрежен в отношениях со своей семьёй и друзьями», — говорит он. «Я не уделял им столько времени, сколько хотел бы. Я думаю о своих близких, но не говорю им об этом, а так быть не может. Мои давние друзья, люди, которых я знаю уже 60 лет и больше, уходят из жизни. Я хочу наконец поговорить с ними, посмотреть, вернут ли они мне тот доллар, который я одолжил им, когда мне было 17 лет, хочу обнять их и поблагодарить». Он делает паузу и завершает: «Если Бог даст, через два года я буду здесь надолго». Блейдс уехал из Панамы в 1974 году, в разгар диктатуры Омара Торрихоса, потому что его отца обвинили в «измене родине». Обвинение выдвинул Мануэль Антонио Норьега, в то время глава репрессивного аппарата и разведки, а в будущем — диктатор. Он обвинил отца Блейдса в участии в заговоре Управления по борьбе с наркотиками (DEA) с целью убийства высшего военного руководства. Его семье пришлось бежать во Флориду, где у его матери, кубинского происхождения, были знакомые. Блейдс остался в Панаме ещё на год, чтобы закончить дипломную работу по юриспруденции. «Я закончил и уехал ещё до выпускного. Именно поэтому я потом поступил в Гарвард — где получил степень магистра международного права — а не потому, что моя семья была богатой». Он несколько раз настаивает на том, чтобы развеять мифы о своей жизни, причём вопрос о социальном происхождении занимает центральное место — начиная с его подростковых лет в Панаме и заканчивая его отношениями с гангстерами-сальсерами из лейбла «Фания» в Нью-Йорке. Кстати, он пишет свою биографию по рекомендации своего друга Габриэля Гарсиа Маркеса. «Однажды я сказал ему, что хочу написать о своих приключениях. А он ответил: «Напиши их сам, потому что если ты этого не сделаешь, кто-то другой напишет их за тебя». Он вспоминает, что беседы с колумбийским лауреатом Нобелевской премии были похожи на «пинбол: то шарик летел туда, то — сюда». Похожим образом проходит и беседа с Блейдсом — это лихорадочный, но структурированный обмен мнениями с ритмом и остроумными фразами, характерными для текстов его песен. Вот как он рассказывает о том, как в 1964 году написал свою первую песню, вдохновлённую мирными протестами, произошедшими в том же году среди студентов в зоне Панамского канала, которые закончились массовым убийством со стороны американской армии. «До этого мы смотрели на Соединённые Штаты с большим восхищением», — говорит он. «Они победили нацистов. Но та самая армия, которая покончила с Гитлером, теперь стреляет в нас». «Это было так, будто твоя бабушка без причины дала тебе пинок под зад, и ты воспринял это как предательство». Эта песня, «9 января», впоследствии стала панамским символом в исполнении оркестра Маркоса Барразы — самого популярного в стране в то время. Блейдсу было всего 16 лет, когда он сочинил эту песню, и он говорит, что уже в восемь лет писал короткие рассказы. Откуда взялась эта раннея склонность к искусству и политике? «Во всём этом виновата моя бабушка, мама моего папы, которая была хиппи. Она училась в университете, получила диплом учительницы, боролась за право голоса для женщин. Она была художницей, поэтессой и драматургом. Она занималась йогой, была свободомыслящей». Она была своего рода наставницей для маленького Рубена: научила его читать в пять лет с помощью книги Рильке, поэта тоски. «Я прочитал это и впал в депрессию, черт возьми! Вся эта фигня с воронами — такая мрачная. Но такова была моя бабушка: «Читай», «получай образование». С таким багажом Блейдс приехал во Флориду со своей семьёй. Ему было 25 лет, и у него был «диплом юриста, который в США не годился даже для того, чтобы вытереть задницу», в то время как он видел, как его семья «голодала», потому что отец не мог найти работу. Он уже несколько лет не сочинял, потому что в университете его заставили выбрать — «ты будешь адвокатом или музыкантом», — но уже написал несколько песен для звезд сальсы, таких как Ричи Рэй и Бобби Круз. Поэтому он решил позвонить в нью-йоркский офис Fania и спросить, не найдут ли они ему работу в качестве композитора. Ему ответили отказом и предложили, если он хочет работу, то пусть идет клеить марки на почту лейбла. «Платили 125 долларов в неделю, так что я согласился и пошел туда». Но спустя несколько месяцев Рэй Баррето, ещё одна опора «Фании», пригласил его в свой оркестр, а остальное — уже история. Альбомы вроде «Siembra» (1978), записанного вместе с Вилли Колоном, относятся к жемчужинам латиноамериканской музыки. Но начались трения, что было обычным явлением на лейбле из-за финансовых вопросов. В том числе и разрыв с Колоном, который дошёл до того, что назвал того панамского парня — белого и образованного, с которым он произвёл революцию в сальсе, — не более чем «туристом из гетто». Блейдс признаёт, что определённая напряжённость существовала всегда, поскольку он не вписывался полностью в рамки, и что её сложно устранить: «Что поделаешь? Всегда объяснять, что это не так?». Блейдсу не нравятся ярлыки, в которые его пытались загнать. Как, например, когда Стинг сказал, что его сальса — для умных. «Мы не всегда выражаемся правильно, я тоже говорил глупости, но, в общем, вся эта тема связана с тем, что в сальсе были повторяющиеся мотивы: друг, который тебя предал, женщина, которая тебя обманула. А я пишу о многом другом». Нечто подобное сейчас происходит с Bad Bunny, который расширяет границы реггетона и выводит его на массовую аудиторию. Блейдс признает эту линию преемственности — от Тего Кальдерона до Рене из Calle 13 — и соглашается, что «латинская музыка сейчас переживает период большого внимания». В этом и заключается риск: «Если это останется лишь модой, то будет мимолетным явлением. С Bad Bunny может случиться то же самое, что и с ча-ча-ча». То есть латиноамериканская музыка сохранится или будет развиваться, если сможет вызвать интерес, когда ажиотаж уляжется. Иными словами: «Будет ли кто-то петь реггетон через 40 лет? Я не знаю, но точно знаю, что песня «Pedro Navaja» по-прежнему звучит, а она вышла в 1978 году».